Сколько всего объявлений расклеила клавдия желая познакомиться

Book: Крылья в кармане

Сергей Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой любви ко всему живому в мире и милосердия, которое -- более всего Там я узнала друзей Есенина: Тимошу Данилина, Клавдия Воронцова, поэта и поскорее проскользнули в столовую, желая познакомиться с его спутником. Читатель познакомится с именами людей известных, но о которых мало написано. .. Скорее всего, кормить в тюрьме стало нечем — голод шел по стране. .. что убил Урицкого по собственному побуждению, желая отомстить за Как-то придумала дама-кошатница расклеить по всей улице объявление. Но, сколько я помню себя в цирке, всегда говорят «гардеробная». .. Из всех Холмогоровых больше всего я уважал и любил Гавриила Михайловича Позже появились пластинки Клавдии Шульженко. Все с наслаждением Вечером хозяева, желая поближе познакомиться с нами, пригласили попить чаю.

Милиционер перешагнул через нее и повел корову к телеге. Куры тоже попа- ли под конфискацию. Ловить их стали, а они по двору бегают, крыльями бьют, в корзины лезть не хотят. Одна вырвалась и вон со двора. Милиционер махнул рукой — дьявол с ней, пусть остается.

Рванулась Татьяна, изловчившись, поймала сумасбродную птицу. Принесла, бросила в корзину: Может, вы и ваш колхоз подавитесь нашим доб- ром. Уполномоченные по углам шуруют, выносят вещи наружу, бросают на подводы. На полатях лежал узел с приданным даль- ней родственницы Егора Ивановича, оставшейся сиротой. Жила в людях и принесла приданное, чтобы сохранилось — года подходят, скоро замуж.

Полезли на полати, нашли узел и забрали. Она недоедала, недопивала, во всем себе отказывала, чтобы хоть плохонькое приданное справить. Не повернулись даже, и узелок улетел в общую кучу вещей на телеге. Закончив конфискацию, уполномоченные ушли со двора, телеги со скарбом уехали, соседи разошлись. А домочадцы Его- 17 ра Ивановича, растерянные, все еще стояли посреди двора. Дети начали хныкать, захоте- ли. Из печи, слава Богу, ничего не унесли, и было что пере- кусить. Ночь решили провести дома.

Принесли со двора соломы, бросили на пол, прикрыли кой-какой одежон- кой и легли спать. Через несколько дней после суда дом прода- ли на слом — чтоб другим неповадно. С этого дня нача- лась кочевая жизнь семьи Егора Ивановича.

Сельские власти находили повод выселять его семью из каждого дома, в который они перетаскивали свой немудре- ный скарб. Кочевали из дома в дом всей немалой семьей: Егор Иванович, переведенный в другую тюрьму — в Тотьму, представлял себе, как бедствует семья. У него и жилье постоянное есть, хотя и тюремная камера, и худо-бед- но кормят. И сыновья вынуждены были уехать из села — их тоже могли посадить.

Власть большевистская понимала — надо рубить под корень, а то отростки пойдут. В тот год по России в очередной раз прошел голод. Кре- стьяне, у которых большевики отобрали все зерно — включая посевное — пухли от голода.

Хлеб пекли из мякины с лебедой. Он был сырой, тяжелый и совсем несъедобный. Но особенно тяжело жилось раскулаченным. Хлеб выгребли, скотину угна- ли, вещи забрали. Егор Иванович посмотрел на спящего внука. Его — двух- летнего — мать Татьяна кормила лепешками, испеченными из муки, которую намололи из корней болотных растений.

Потом сушила и тайком молола на ручных каменных жерновах. Тай- ком размалывать эти болотные коренья приходилось потому, что жернова иметь запрещалось. Советская власть справедливо полагала, что коль есть жернова — значит, есть чего молоть.

И, слава Богу, все выжили. Болели часто, животами маялись, но выжили. Теперь понял — не наживет. Власть советская взяла за горло, дышать не дает — не то что работать на. Даже огород возле дома иметь не дозволено, не говоря о скотине.

Хотя, если бы стал колхозником, так там тоже не разживешься — крестьяне имеют не то, что заработа- ют, а что дают начальнички. Государство на крестьянине едет, как на покорной лошади: А колхознику — что останется, пере- бьется как-нибудь на земле, выживет… Неожиданно Егора Ивановича отпустили домой. Скорее всего, кормить в тюрьме стало нечем — голод шел по стране.

Владимир Миронович Понизовский. Заговор генералов

Да и немолод для принудительных работ — шестой десяток шел. Хорошо понимали партийные вожди и вождятки, что такие теперь не опасны для нового режима. Нищие, надломленные — едва ли им захочется власти перечить. Надо семьи как-то про- кармливать и детишек для города растить. Вернувшись из тюрьмы, Егор Иванович пытался плотницким делом занять- ся. Думал на ноги встанет, свой дом приобретет. Пошел в район за разрешением — не дали. И на эту надежду пришлось крест поставить.

Вспомнилась двоюродная сестра Прасковья. Очень набож- ная была и по темноте своей на выборы в году не пошла: Через неделю старую и больную бедолагу забрали. Кажется, и до суда не дожила, отдала Богу душу. А где братья Столяровы, Малы- шевы? Кто на Соловках, кто в Кузнецке. А какие работящие мужики. Столяровы держали масло- бойку. Им доход, а селу масло и мука. Нет хозяев, и дела. Сгорела маслобойка, догни- вает мельница.

В думах и про курево забыл, погасла самокрутка. Нащупал в кармане спички, прикурил. После, 19 может… В памяти опять поплыли дни тридцать третьего года.

Говорили потом, что на следующий день после его раскулачи- вания сельчане потянулись в правление колхоза с заявления- ми о вступлении.

Сосед Варфоломеевич запряг лошадь, закоря- чил на телегу плуг, борону, хомут запасной, привязал к задку телеги корову и направил оглобли к правлению колхоза. Через час вернулся, как с похорон — темный лицом и злой. Только кнут в руке — больше. Подошел к дому, повертел молча в руках кнут и в сердцах запустил его в заросли крапивы.

Резко повернулся и почти бегом направился к сельскому магазину. Купил бутылку казенки, зашел к свату, жившему рядом, да и просидел с ним до позднего вечера. Разговаривали, ругали власть, ходили еще в магазин за добавкой, пьяно плакали. Говорили, что все теперь будет по-другому. Оба страшились будущего, а оно надвигалось как тяжелая грозовая туча. В хате было темно и тихо. Негромко во сне на печи посапывал внук. Хозяйка все еще сумерничала у сестры.

Наверное, обсуж- дают последнюю новость. Из Иркутской области приехала к матери Пашка Алёшина с четырьмя малыми детьми. Одному еще и года. Мужа ее, агронома, забрали как врага народа. Лошади колхозные в лугах чем-то отравились, все списали на агронома — намеренно отравил. Осудили и отправили на рудники.

С правом переписки — одно письмо в год. Жену Пашку исключили из партии, выселили из казенной квартиры — живи, где хочешь. Вот к матери и вернулась. Жаловалась соседке, что ребят хоть на улицу не выпускай — дети живущего напротив милиционера проходу не дают, дразнят врагами народа, бьют. Почему-то подумалось — как же теперь бабы будут кре- ститься на церковь? У них ведь заведено — проходя мимо хра- ма, останавливаются и творят крестное знамение. А теперь как же? Креститься на красный флаг?

Может, надо было отка- заться, не брать грех на душу? Но понимал — откажется, забе- рут. А в его годы было страшно опять в тюрьму, опять на нары. Сплоховал старый… Снаружи послышались шаги, стукнула щеколда входной двери, в хату тихо вошла хозяйка.

Зажги лампу, а то шубу пове- сить — гвоздя не нащупаешь. Когда в хате стало светло, хозяйка посмотрела на деда. Хоте- ла понять, пришел в себя, стоит ли разговорами тревожить. Ты сам часто повторял слова из Библии — идет время Хама. Ну вот и пришло. На печи заворочался внук. Егор Иванович посмотрел на свернувшегося калачиком мальчишку и вслух тихо проговорил: Но коль командуют этим строитель- ством Гришка да Никишка, у которых одно в голове — где выпить на дармовщину, которые свой-то дом не могут содер- жать в исправности, — они такое построят, что куры со смеху подохнут.

Да шут с ними, с Гришкой и Никишкой, а вот что я отвечу внуку, если он спросит, когда подрастет, что отвечу — зачем красоту порушили, церковь старинную в руины превра- тили? Подняли руку на Бога, на красоту, лишили людей того и другого. Как в Библии сказано: Сейчас лома- ют, Бог даст, придет время, и храм восстановят, и окаянный флаг скинут, и крест будет на своем месте стоять… Полвека прошло с того вечера.

Возле полуразрушенной церкви на пыльной дороге остановилась грузовая машина, из которой вышел городского вида седой мужчина с сумкой через плечо. Он сошел с дороги, сделал несколько шагов и оста- новился, рассматривая руины. Вид храма был жалок. От коло- кольни кроме нижнего четверика ничего не осталось. У зимней части церкви кровля почти вся провалилась. Тут и там выкро- 21 шены кирпичи кладки. Большой купол на восьмерике тоже без кровли. Над куполом торчит полусгнивший дрын — древко от некогда развевавшегося над церковью большевистского флага.

Гость прислонился к дереву и задумался. Вспомнился его дед, который помог сбросить крест с купола этой церкви. И в голове опять возник давнишний вопрос: Вспом- нил его восьмидесятилетним, ослепшим, но с хорошей памя- тью и ясной головой. Иногда, сидя сгорбленный на скамье, он что-то тихо говорил сам.

Может быть, просил Господа Бога простить грехи вольные и невольные. И один из грехов, тяго- тивший его — сброшенный крест. Вокруг храма из густого бурьяна торчали ржавые остовы сельскохозяйственных машин — сеялок-веялок, комбайнов, плугов. Видимо, была устроена в церкви МТС — машинно- тракторная станция. Картина разрухи и запустения была удру- чающей. Гость подошел к храму. Убожество его состояния поразило еще.

Он вспомнил, как ребенком — в самом начале тридцатых годов — приходил сюда с бабушкой к обедне. Ажурная кирпичная ограда, яблоневый сад, небольшая сторож- ка, кущи сирени, гранитные полированные надгробия с анге- лами — порядок и благолепие. Пробираясь между ржавым железом, выбирая место, куда поставить ногу, он обо- шел церковь. Через большой пролом в стене — прежде там были ворота — он вошел в зимнюю часть храма. Летняя — под куполом — была отгорожена тесовой перегородкой с дверью.

На двери висел амбарный замок. Картина увиденного внутри была ужасна. Закопченные до черноты стены, земляной пол завален хламом и повсюду горы мусора. Двести лет — из года в год сюда шли люди для общения с Богом, с молитвой и смирением. Здесь крестили детей и отпевали умерших. Тут было царство покоя и очищения душ. И вот… Оглядевшись, он увидел старика, который перебирал какие- то железки на стеллаже. Из приез- жих, наверное? Давно тут не был — лет тридцать.

А как приходишься Ивану Егоровичу? А я с ним в школе на одной парте сидел. А я вот еще брожу. Вышли наружу, присели на полусгнивший ствол поваленно- го дерева.

Старик вытащил из кармана кисет с табаком, заку- рил и продолжал выспрашивать. Ответам то радовался, то сокрушался. Задумался, глядя вдаль за реку. Народа собралось много, хотели посмотреть — что будет, если с властью заспоришь. Танька, твоя мать, не давала корову со двора уводить, кричала: Милиционер отшвырнул ее на землю и повел корову за ворота. Танька ему в след: Все у вас прахом пойдет. Да, покуражилась тогда комбедовская шобла. Когда-то там стоял золоченый иконостас, красивая роспись настенная.

Когда это было… Теперь там склад всякой железной дряни, а я кладовщик. Старик, кряхтя, поднялся, нашарил в кармане ключи, подо- шел к двери и отомкнул замок. Дверь со скрипом отворилась. Гость нерешительно прошел на середину храма, стал под самым куполом.

Темно-грязные 23 от копоти стены в некоторых местах кровоточили красным кирпичом выбоин. С пилонов из-под толстого слоя копоти скорбно смотрели лики святых.

По высоте храм был разделен грубым дощатым настилом. На немой вопрос гостя старик ска- зал: В настиле вблизи стены виднелся небольшой лаз. Подставив лестницу, гость поднялся под купол.

Картина предстала ужа- сающая. Некогда белоснежные стены были серыми от пыли и копоти, везде грязь, паутина по углам, на досках — полумет- ровый слой голубиного помета. Видимо, много лет сюда никто не поднимался. С вершины просторного купола, из заоблачной выси, на сотворенный безрассудным человеком хаос, смотрел Бог Саваоф. Смотрел сурово, но без гнева. Ниже, в алтарной части, ясно просматривалось уходящее под настил большое — в рост человека — изображение Иисуса Христа, распятого на кресте.

Нарисовано оно было прямо на штукатурке. Коричневый тон краски создавал тревожное настроение. Над распятием изоб- ражен большой сосуд — чаша терпения. Гостю из детства вспомнилась икона, стоявшая в переднем углу хаты. На иконе был изображен в молитвенной позе Иисус Христос, обращавшийся к Отцу своему Небесному с мольбой дать силы выдержать грядущие страдания.

В верхнем углу ико- ны была изображена испускающая божественный свет чаша страдания. Гость долго и внимательно рассматривал изображение рас- пятого Христа и думал, что же произошло с русским православ- ным народом? Почему так просто и даже охотно он отрекся от Бога? Почему так скоро и усердно, по указанию коммуни- стов, разрушали по всей стране храмы, превращали их в скла- ды, клубы и конюшни.

Или просто в загаженные руины. Ладно в городах, где человек оторван от земли, но крестьяне — ближе и к природе, и к Богу. А сельские храмы разрушались особенно варварски. Видимо, крестьянин слишком очерствел душой, ожесточился, огрубел.

Распад атома порож- 24 дает губительную радиацию, распад человеческой души произ- водит губительный яд расчеловечивания. Он очнулся от этих тягостных раздумий, когда услышал голос снизу: С купола, как с неба, смотрел Бог Саваоф, на кресте страдал Иисус Христос, в окон- ных проемах гугнили голуби.

Выйдя из храма, он направился к селу. Обогнув остатки запущенного сада бывшего барского имения, он оказался на высоком берегу реки. Перед ним открывался неоглядный простор долины.

Вдали, километрах в пяти, темнел лес. К нему уходил ручей с пологими невысокими берегами, переходящи- ми в раздольные поля. А вблизи, по низкому берегу реки, шли дома его родного села. Он уехал отсюда много лет назад, вскоре после войны, закончив восьмилетку. Когда уезжал — село было большое и многолюдное. Домов мало, и стоят они небольши- ми группками, далеко друг от друга. Глаза скользили по улице села, искали место, где стоял дом, в котором он родился.

Не сразу понял, что через это место проходит шоссейная доро- га и пейзаж изменился до неузнаваемости. У самой дороги ока- залась и школа, в которой он учился. Вид ее был жалок: Потом узнал, что она давно бездействует — детей в селе осталось совсем мало и их возят на машине за двенадцать километров в районную школу. Стало горько и за родное село Гридино, которое осталось без детей и без школы, и за деда Егора Ивановича, который строил ее в самом начале двадцатого века.

Седой гость присел на камень и задумался. Что же сделали для крестьян российской деревни коммунисты? Если судить по его родному селу, от которого до столицы всего триста верст по прямой, то только дурное. Перед революцией жителей 25 в селе было более тысячи. Все трудились, кормили себя и город. Сейчас осталось около двухсот — одни старики.

Работать неко- му, пахотные земли заросли бурьяном. Были три богатых бар- ских имения. Сейчас и следа их не увидишь. Разрушена цер- ковь, рушится школа. Были три мельницы, сейчас ни. Все советские годы село разорялось, люди разъезжались по городам, земли приходили в запустение… Рано утром, пешком, по пыльной грунтовке уходил он в районный центр, чтобы оттуда добраться до железной доро- ги.

Опять остановился напротив церкви. Она в это раннее утро выглядела еще более разоренной и обездоленной. В голову пришла печальная мысль — она обречена на полное разруше- ние и уже никогда не будет восстановлена. Село обезлюдело, и тоже обречено — его скоро не. Уйдет в небытие история некогда большого сельского поселения, причастного — через своих владельцев, знатных князей — к российской истории.

В нем жили люди, создававшие своим трудом красоту неповто- римого сельского ландшафта. Все это разрушено при больше- виках, все канет без следа.

Отойдя пару километров от села, он остановился, чтобы поклониться старой церкви. Храм на расстоянии казался еще более забытым и безжизненным. В его очертаниях путник уви- дел горький укор.

Седой гость почувствовал вину перед старин- ным полуразрушенным храмом, перед родным селом, перед памятью предков, живших в. Поклонившись храму, он пошел дальше — будто уходя в другое время. Гридино — Москва, г. На выстрелы Фанни Каплан и Леонида Каннегисера большеви- ки ответили Красным террором — бессчетные заложники, бес- судные расстрелы, моря крови по всей России… Имя Фанни Каплан, стрелявшей в вождя мирового проле- тариата, всем известно, хотя знаем мы о ней.

Наряду с официальной ходили другие версии не она, почти ничего не видевшая, стреляла, не ее расстреляли 3 сентября в Крем- ле… Но в короткой биографии просматривается логика слу- чившегося. В революцию года была с анархистами. За участие в подготовке покушения на киевского генерал- губернатора приговорена к смертной казни. Из-за несовер- шеннолетия ей было шестнадцать лет казнь заменили пожиз- ненной каторгой.

В Сибири знакомится с Марией Спиридо- новой. Освобожденная Февральской революцией, примыкает к левым эсерам… Выстрел Леонида Каннегисера поверг в шок родных, друзей, знакомых — круг их очень широк, и всё известные имена, — не верилось, не соединялось: Условились пообедать у общих знакомых.

Я тогда сочла слова мальчишеской позой. Ах, как часто вспоминаем мы потом, что у друга нашего были в последнюю встречу печальные глаза и бледные губы. И потом мы всегда знаем, что надо было сделать тогда, как взять друга за руку и отвести от черной тени. Леониду Каннегисеру было 22 года — родился в марте го. Отец — Иоаким Самуилович Каннегисер, известный — не только в России — инженер-механик, кораблестроитель, талантливый управленец.

Он стоял во главе крупнейших Нико- лаевских судостроительных верфей. Переселившись в Петер- бург, по сути дела, возглавил руководство металлургической отраслью страны. В годы первой мировой войны был консуль- тантом в военно-морском ведомстве. Мать — Сакер Роза Львовна — врач. Детей в семье трое: Елизавета, старшая, Сергей и Леонид домашнее имя Лева.

Сергей, окончив с золотой медалью частную гимназию Я. Гуревича, лучшую в Петербурге, поступил на физико-мате- матический факультет Петербургского университета группа географии. Принимал участие в геологических экспедициях: Западная Сибирь, Бухара… Леонид, получивший тремя годами позже аттестат той же гимназии, выбрал Политехнический институт, экономическое отделение.

В Саперном переулке, в доме 10 он отличается от соседей добротностью, архитектур- ными изысками — изящной башенкой, эркерами семья зани- мает две квартиры, соединенные переходом.

Огромные залы, камин, европейская мебель, обитые шелком стены, ковры, медвежьи шкуры — все по моде тех времен, как и один из самых модных салонов. Герман Лопатин, революционер, человек-легенда. В е—е годы он был практически связан со всеми революцион- ными организациями России.

Привлекался следствием по делу Каракозова, покушавшегося на Александра II. Организовал побег Петра Лаврова, философа, идеолога народничества, из Вологодской ссылки за границу. Отправился в Сибирь за Чернышевским. В результате — арест, иркутский острог и… побег! И мы увидим дом в Саперном, хозяев и гостей в своеобраз- ном ракурсе — взгляд Цветаевой, ее чувства, ее экспрессия. Лёня для меня слишком хрупок, нежен… цветок. В их лице, в столь разительно разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира.

Сошлись — через все и вся — поэты. Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лёни не выходил. В Москве эти стихи ответа не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, — чувствую — попадают в точку, в единственную цель всех сти- хов — сердце. Читаю весь свой стихотворный год — а все мало, а все — еще хотят. Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь — не ударяю. Потом — читают. Помню сизые тучи голубей и черную — народного гнева. Неужели этот херувим… — это написал?

Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в Крыму, и Гумилева — на войне. С Олечкой Арбениной случился у Леонида короткий роман.

Скорее, взгляд человека не все приемлю- 31 щего в новомодных петербургских нравах. Семья, живя в Николаеве, лето всегда проводила на одесской даче. Дети надолго приезжали в Одессу и после того, как отца перевели в Петербург. Рассказчица всех троих хорошо знала. Дочь Елизавета претенциозно называла себя Лулу.

Жизнь втроем такие союзы не были тайной — читайте мемуарыгомо- сексуальные связи — греховная мода. У девятнадцатилетнего Каннегисера был бурный роман с тридцатилетней поэтессой Палладой. Имя Паллада, как 32 и отчество Олимповна — настоящие: Фамилии часто менялись, в соответствии со сменой мужей.

Один студент застрелился под ее портретом, другой, как говорят, у нее на глазах, на виду у прохожих. Ахматова называла это иначе: Она еще при жизни стала героиней мемуаров. Ей посвя- щали стихи известные поэты.

Многие имена в строках Игоря Северянина: Уродливый и бледный Гумилёв Любил низать пред нею жемчуг слов, Субтильный Жорж Иванов — пить усладу, Евреинов — бросаться на костёр… Мужчина каждый делался остёр, Почуяв изощрённую Палладу… На молодого Каннегисера была обрушена неистовая страсть: Иногда после занятий, когда в классе оставались друзья Есенина, он предлагал нам почитать хорошие стихотворения.

Сергей выходил на середину класса к учительскому столу и взволнованно читал какое-нибудь стихотворение Пушкина или Лермонтова. Читал без жестов, по-школьному. Свои стихи в моем присутствии не читал, и я не знал, что уже тогда он их писал. Но между тем был случай, когда он на оборотной стороне классной доски написал мелом печатными буквами четверостишие-эпиграмму на учителя географии Николая Михайловича, фамилию которого я, к сожалению, забыл. В тот день я был дежурным по классу.

Не успел прочитать стихотворение, как подошел учитель Хитров и спросил, кто это написал. Я не знал и ничего не мог объяснить. Но, вероятно, ничего обидного в эпиграмме не было, и взыскание я не получил.

В тот же день вечером Есенин признался мне, что это он написал четыре стихотворные строчки на "птичку божию", как мы звали Николая Михайловича. Этот случай не показался необычным, потому что стихи писали многие ученики. Я хорошо знал Гришу Панфилова, высокого ростом, крепкого телосложением, и меня позже удивило, что он слишком рано умер.

У меня в памяти он остался как хороший товарищ. Есенин был особенно близок к нему и ходил в дом, где Гриша жил с родителями. Конечно, всех нас, учеников, тяготила казенная обстановка в школе: Поэтому всегда хотелось вырваться в город, на простор. Организатором всяких мероприятий в этом роде чаще был Есенин. В зимнее время по воскресеньям в общежитии раздавался его веселый звонкий голос: Видно было, что он больше других любил кататься на коньках, и хотя я был сильнее его, но Сергей на льду почти всех перегонял.

Он отставал лишь от одного нашего товарища -- Ивана Лапочкина, очень рослого и сильного. С наступлением весны мы занимались рыбной ловлей. Тут уж верховодил неугомонный рыболов Михаил Уткин, мать которого, кстати сказать, работала кухаркой в школе, готовила нам пищу и стирала белье.

Мы сами делали себе удочки из ниток, а крючки покупали в магазине. Особенного азарта в рыбной ловле я у Есенина не замечал. Иногда он не хотел вставать рано или оставался читать книги. Рыбачили мы в основном на Пре за мостом с правой стороны, где ловили язей поплавочными удочками в проводку. Рыба попадалась хорошо на гусениц шелкопряда, которых было много там же на деревьях.

Наловив с ведерко рыбы, мы шли в свою столовую, где нам варили уху, которую мы ели с большим аппетитом, тем более что казенное питание было довольно скудное. Хорошо помню, как дважды мы ездили с Есениным к моим родителям в Порошино, чтобы отдохнуть там в воскресные дни, отоспаться и подкрепиться сытной деревенской пищей. Мы вдвоем выезжали из Клепиков в субботу по узкоколейной железной дороге, сходили на станции Потапово и шли пешком до деревни.

Там мы проводили много времени в саду за домом, где, как всегда, Есенин не расставался с какой-нибудь книжкой. Хобочев Религиозность мало или почти совсем к нам не прививалась.

Нам вменялось в обязанность читать шестипсалмие в церкви во время всенощной по очереди. Сергей Есенин обычно сам не читал, а нанимал за 2 копейки своего товарища Тиранова. Один раз Тиранов почему-то отказался читать шестипсалмие, и Есенину пришлось самому читать. Между прочим, мы надевали стихарь и выходили читать перед царскими вратами на амвон.

Сергей Есенин долго не выходил. Священник стал волноваться и хотел уже поручить читать другому. Оказывается, Сергей Есенин в это время никак не мог надеть стихарь, и, когда его поторопили, он надел его задом наперед и в таком виде вышел к верующим читать шестипсалмие. Конечно, не все заметили это, но священник-то заметил и впредь запретил ему читать шестипсалмие. Есенин этим был мало огорчен. Чернов Когда он в летнее время приезжал на каникулы, то увлекался ловлей руками из нор в Оке раков и линей.

В этом он отличался смелостью, ловил преимущественно в глубине, где никто не ловил, и всегда налавливал больше. В жаркое летнее время он просиживал в воде целыми днями. Не меньше чем этим он увлекался ловлей утят руками. За это ему один раз чуть было не попало от помещика Кулакова.

Однажды пошли мы с ним ловить утят, как вдруг появились сын помещика и управляющий. Они бросились за ним, а Сергей в это время только поймал утенка и не хотел отдавать его. Пришлось нам с ним голыми бежать по лугу, чтобы скрыться. Бывали и такие случаи, когда ребята ловят утят и никак не поймают, а он разденется, кинется в воду, и утенок. За это ему от ребят попадало.

Метаморфозы Уклейкина или быть добру!..

Помню, как его товарищ Цыбин К. Не был Сергей и против ловли рыбы бреднем. В этом ему тоже везло. Как ни пойдет ловить, так несет, в то время как прочие --. Иногда днем приметит, кто где расставил верши это снасти, которыми ловится рыбаа вечером оттуда повытаскает все, что там. Одним словом, без проделок ни на шаг. Вечерами иногда мы игрывали в карты, в "козла".

Эту игру он любил больше, чем другие картежные игры. В летнее время дома у себя он и не бывал. Как только поест или попьет, так и утекает. Спали мы с ним в одном доме, который никем не был занят.

Там бывала и игра в карты. Во время учебы во второклассной школе Сергей стал сочинять стихи, но не публиковал. Мне в то время стихи его нравились, и я просил его, чтобы он больше писал. Помню, например, такое стихотворение: Не роняй слез из глаз И душой не страдай: Близок счастья тот час и. Стихов в то время у него было. Они до настоящего времени не печатались. Когда он учился в Спас-Клепиках, мне часто приходилось вместе с ним ездить из дома.

Я оставался в Рязани, а он, переночевав, уезжал на пароходе. Воронцов Приходилось мне во время каникул жить в доме дальнего моего родственника -- священника села Константинова, Ивана Смирнова. Необычайная приветливость его хозяев очаровывала всякого, кто туда попадал. Вот в такой-то обстановке впервые я увидел приятного и опрятного одиннадцатилетнего мальчика -- Сережу, который был на два с половиной года моложе. Тихий был мальчик, застенчивый, кличка ему был -- Серега-монах.

Примерно спустя год после нашего знакомства Сергей показал мне свои стихотворения. Написаны они были на отдельных листочках различного формата. Помнится, тема всех стихотворений была -- описание сельской природы. Хотя для деревенского мальчика подобное творчество и было удивительным, но мне эти стихи показались холодными по содержанию и неудовлетворительными по форме изложения. В то время я сам преуспевал в изучении "теории словесности", а поэтому охотно объяснил Сергею сущность рифмования и построения всяческих дактилей и амфибрахиев.

Удивительно трогательно было наблюдать, с каким захватывающим вниманием воспринимал он всю эту премудрость. И зимой и летом в каникулярное время мы с Сережей постоянно и подолгу виделись. Много времени проходило в играх: Летом он часто и ночевал с нами во втором, новом, доме дедушки. Приходилось вместе работать на сенокосе или на уборке ржи и овса. Особенно красочно проходило время сенокоса. Всем селом выезжали в луга, по ту сторону Оки; там строили шалаши и жили до окончания сенокоса.

Сенокосные участки делились на отдельные крупные участки, которые передавались группам крестьян. Каждая такая группа носила название "выть" Сергей утверждал, что это от слова "свыкаться".

Возвращаясь с сенокоса, переедем на пароме Оку и -- купаться. Отплывем подальше, ляжем на спину и поем "Вниз по матушке, по Волге В числе товарищей его были: Клавдий, приемыш дедушки, и Тимоша Данилин -- сын бедной вдовы, который при содействии дедушки был принят на стипендию в Рязанскую гимназию Зелятрова.

Все любили этого Тимошу. Бесконечно добродушный, с широкой, нескладной фигурой, с исключительно темным цветом лица, густыми, курчавыми, черными волосами, с мясистыми губами и курносым носом, Тимоша все же был очень мил.

И другая картина мне представляется. На высоком берегу Оки, за ригой, в усадьбе дедушки, на маленькой, узенькой скамеечке в летний вечерний час сидим мы трое: Необыкновенно милый старик нас поучает: Дедушка выписывал журнал "Нива", а к этому журналу приложение было Полное собрание сочинений А. Сергей обратил мое внимание на следующие строки в рассказе "Суламифь": Сам Есенин, как видно, очень пристально следил за разговорной речью окружающих.

Неоднократно он высказывал свое восхищение перед рассказчиками сказок, которые ему приходилось слушать ночами во время сенокоса. Помню и его восторг, когда получалась неожиданная игра слов в нашей компании. В юношеские годы Сергей Есенин поражал необыкновенной памятью на стихотворные произведения: Сардановский Село Спас-Клепики -- торговое.

Здесь еженедельно собирались большие базары. Родители учеников, желая повидаться со своими детьми, обычно приноравливали поездки к базарным дням. В такие дни наши ученики один за другим отпрашивались "на базар", то есть повидаться с родственниками. Есенин, приезжал ли кто к нему или не приезжал, непременно шел на базар и там пропадал надолго.

За школьной усадьбой протекала маленькая речка Совка, и наши ученики зимой устраивали на ней каток. Как только кончались уроки, он направлялся на каток и там оставался до ночи, пропускал обед, чай -- все забывал.

Стихи Есенин начал писать в первый год своих занятий. Об этом говорили его товарищи по классу. Но мне он стал приносить их только со второго года обучения. В школе было много стихотворцев, некоторые были чрезвычайно плодовиты, закидывали меня ворохами своих "произведений". Часто приходилось принимать особые меры, чтобы умерить их пыл, особенно когда чувствовалась охота смертная, да участь горькая. Поэтому и Есенина я слегка поощрял, но относился к его стихам поначалу сдержанно.

Стихи его были короткими, сначала все на тему о любви. Это мне не особенно нравилось. А на другие темы стихи были, как мне казалось, бессодержательными. К тому же главные свои занятия по литературе и стилистике я относил к третьему году обучения. Вот тогда Есенин и выдвинулся среди других школьных стихотворцев. Он стал особенно усердно заниматься литературой. Занятия его были шире положенной программы. Особенно он любил слушать мое классное чтение.

Помню, я читал "Евгения Онегина", "Бориса Годунова" и другие произведения в течение нескольких часов, но обязательно все целиком.

Ребята очень любили эти чтения. Но, пожалуй, не было у меня такого жадного слушателя, как Есенин. Он впивался в меня глазами, глотал каждое слово. У него первого заблестят от слез глаза в печальных местах, он первый расхохочется при смешном. Сам я очень любил Пушкина. Пушкиным больше всего занимался с учениками, читал его, разбирал и рекомендовал как лучшего учителя в литературе.

В начале года он подражал разным писателям, ни на чем долго не останавливаясь. Мне долго казалось, что его произведения легкомысленны, представляют собой лишь набор рифмованных предложений без поэтического значения. Но уже одно то, что он легко справлялся с рифмами и ритмом, выделяло его из среды товарищей.

Первое произведение, которое меня поразило у Есенина, было стихотворение "Звезды". Помню, я как-то смутился, будто чего-то испугался. Несколько раз вместе с ним прочел стихотворение. Мне стало совестно, что я недостаточно много обращал внимания на Есенина. Сказал ему, что стихотворение это мне очень понравилось, что его можно даже напечатать. Вскоре к нам в школу приехал со своей обычной ревизией епархиальный наблюдатель Рудинский. Рудинский в классе, при всех расхвалил поэта и дал ему несколько советов.

В результате этого у Есенина появилось новое стихотворение "И. Обладая хорошими способностями, Есенин порой к занятиям готовился на ходу, прочитывая задания в перемену. За хорошими ответами не гонялся. Большинство же его товарищей были более усидчивы и исполнительны. Вот над теми, кто был особенно усерден и прилежен, он часто прямо-таки издевался. Иногда дело доходило до драки. В драке себя не щадил и часто бывал пострадавшим. Но никогда не жаловался, тогда как на него жаловались.

Бывало, приходят и говорят: Вхожу в класс поговорить с. Я бы предпочел прочесть нечто такое, что сразу же и без особых хлопот научило меня писать прекрасные стихи и сделало знаменитым поэтом. Разочаровал меня также настоятельный совет Бунина не стараться во что бы то ни стало печататься, а немного повременить, не торопиться, так как все придет в свое время. Тут Бунин с сухой полуулыбкой заметил: Я сам все это испытал на. И теперь очень жалею, что напечатал много слабого.

О, как мне хотелось рвануться к нему со стоном: Ну что вам стоит? Вы же сами говорите, что ничего не стоит! Он посмотрел на меня саркастически: Знаю я вас, молодых поэтов! Потом, переменив разговор, очень серьезно, с глубоким убеждением сказал: Не знаю, в состоянии ли я вам в этом помочь.

Он стоял передо мной, по-прежнему сухой, желчный, столичный, недоступный — мой прежний Ив. Бунин, о котором я все эти годы — даже на артиллерийском наблюдательном пункте — не переставал думать и который как бы стал постоянным контрольным органом моего художественного сознания, и — отступя на шаг — молчаливо рассматривал меня во всех подробностях, будто собирался тут же, не сходя с места, описать. Но кость не задета?. Я, по своему обыкновению, закашлялся от смущения.

Он тут же навострил уши, прислушиваясь к моему хрипловатому, гораздо более глубокому, чем раньше, жесткому кашлю. Я задал этот вопрос от смущения, так как уже знал о его бегстве из большевистской Москвы в Одессу, где на днях он напечатал несколько новых, еще неизвестных мне стихотворений, из которых одно представляло описание какого-то, по-видимому московского, поэтическою вечера и какой-то неизвестной мне поэтессы: Затем, сколько помнится, эта поэтесса томно говорила: И все это маленькое стихотворение заканчивалось короткой строчкой: Здесь был весь Бунин с его точностью, лаконизмом, желчностью и ненавистью к дилетантскому искусству.

Я заметил, что поэт Кузмин, кажется, никогда не писал триолетов. Бунин сказал, что не имел в виду Михаила Кузмина. Взял первую попавшуюся фамилию. Из другого же стихотворения запомнились два кусочка.

Дивуешься ль волнам зеленого Бискайского залива меж белых платьев и панам? Впоследствии я уже ни в одном сборнике не встречал этих стихов, но думаю, что если порыться в одесских газетах и журналах того времени, то эти стихи найдутся[3]Стихотворение напечатано в Собрании сочинений И. Бунина в 9-ти томах. Это был какой-то новый для меня, пугающий Бунин, почти эмигрант или, пожалуй, уже вполне эмигрант, полностью и во всей глубине ощутивший крушение, гибель прежней России, распад всех связей: Да потому, что отныне уже ничего не.

Он остался в России, охваченной страшной для него, беспощадной революцией. В этих стихах я ощутил тогда нечто трагическое. Такие стихи могли быть написаны в ночь перед казнью. Мы спустились по Ланжероновской мимо городского театра, мимо газона с гербом города Одессы, составленного из высаженных здесь цветов, миновали античный портик Исторического музея, городскую думу, знаменитую чугунную пушку на ступенчатом деревянном лафете. Дворец возле Лондонской гостиницы был занят немецким штабом, на подъезде стояли парные часовые в глубоких серо-стальных касках, высоко поперек бульвара висело резко-желтое — я бы сказал, осино-желтого цвета — полотнище с резко-черной готической немецкой надписью, и Бунин, приостановившись, прочел своими дальнозоркими глазами орла: С большим трудом выбрался.

Все было забито воинскими эшелонами. Опасался Румынии, турецкого флота… Мы помолчали. Я увидел знойный июльский день. Сухой, сильный степной ветер нес через Куликово поле тучи черной пыли, клочья прессованного сена, задирал хвосты лошадям, согнанным сюда из окрестных хуторов по конской мобилизации, небо со зловещим, металлическим оттенком и кровавый закат над городом, навсегда для меня связанный со стихами: Но теперь я уже знал его имя: О нем это, об убитом, телеграмма.

Ах, закройте, закройте глаза газет! Но разве мог об этом знать Бунин? При нем я боялся даже произнести кощунственную фамилию: Так же, впрочем, как впоследствии я никогда не мог в присутствии Маяковского сказать слово: Они оба взаимно исключали друг друга. Однако они оба стоят рядом в моей памяти, и ничего с этим не поделаешь. Бунин быстро шел, выставив вперед бородку, и, вертя жилистой шеей, зорко осматривался по сторонам, как бы желая крепко-накрепко запомнить, а затем точнейшим образом где-нибудь описать все, что было вокруг: Полосатые тенты хорошо знакомых фруктовых магазинчиков на Екатерининской площади, где лубяные корзиночки с первой клубникой — крупной и сухой — и почти черной или бледно-розовой черешней, в зеркальных ягодах которой отражалось уже почти летнее солнце.

В решительно сжатых челюстях и напряженно собранном лице своего учителя я угадывал хорошо скрытое смущение, даже растерянность. Я узнал, что он приехал с женой, остановился в городе у художника Буковецкого, но на днях переезжает на дачу, куда и пригласил меня наведаться.

Так началось мое двухлетнее общение с Буниным до того дня, когда он наконец окончательно и навсегда покинул родину. Опять дача за й станцией. Но на этот раз не дача Ковалевского, где я впервые увидел. Не доезжая до Ковалевской, по правую руку от трамвайной линии. Более степная, чем приморская. Но такая же типичная большефонтанская дача — ракушниковый дом под черепицей — с ночной красавицей на клумбе, с розами, персидской сиренью и туями, сухими, пыльными, почти черными, с голубенькими скипидарно-мясистыми шишечками на слоисто-кружевных ветках, в глубине которых всегда мутно белела паутина, с открытой верандой, так густо заросшей диким виноградом, что когда вы после сияния знойного степного дня входите по горячим каменным ступеням на эту террасу, то вас сперва ослепляет темнота, а потом в золотистом сумраке вырисовывается обеденный стол, покрытый цветной клеенкой с телесно-розовыми разводами пролитого какао, по которым ползают осы.

Отвлеченно я понимал, что Вера Николаевна красива, но она была не в моем вкусе: Я стал у них настолько частым гостем, что Бунин, не стесняясь меня, бывало, ссорился с Верой Николаевной на московский лад. А она, глядя на своего повелителя покорно влюбленными голубыми глазами ангела, говорила со стоном: Что подумает о нас молодой поэт? Ему может показаться, что ты меня не уважаешь. Но скоро я понял, что это вполне в духе Москвы того времени, где было весьма в моде увлечение русской стариной.

Называть своего мужа вместо Иван Иоанн вполне соответствовало московскому стилю и, может быть, отчасти намекало на Иоанна Грозного с его сухим, желчным лицом, бородкой, семью женами и по-царски прищуренными, соколиными глазами.

Во всяком случае, было очевидно, что Вера Николаевна испытывала перед своим повелителем — в общем-то, совсем не похожим на Ивана Грозного — влюбленный трепет, может быть даже преклонение верноподданной. До этой древнерусской моды она, кажется, называла Бунина на польский манер: Я приносил Учителю все новые и новые стихи и рассказы.

3 СПОСОБА, КАК ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ДЕВУШКОЙ НА УЛИЦЕ. Вастикова

Обрати внимание, Вера, как он покраснел. Сейчас будет врать, что ничего этого не желает, а желает только одного — чистого искусства. Так вот что я вам скажу, милостивый государь: Прежде чем добиться более или менее обеспеченного — весьма скромного, весьма скромного! Знаменитый писатель, не так ли? Всюду издается, имеет громадное имя, кумир читающей публики.

И не в переносном смысле, а в самом буквальном: Бунин так выразительно произнес эти слова, что я как бы воочию увидел на его протянутой ко мне ладони медную монету с почерневшим орлом — царские три копейки, которые тогда уже исчезли из обращения, как, впрочем, и вся царская разменная монета, замененная почтовыми марками — синими десятикопеечными и зелеными двадцатикопеечными и странными бумажными желтыми полтинникам, выпущенными одесской городской управой с гербом города — в виде геральдического щита с черным якорем; так что в портмоне вместо мелочи носили все эти потертые бумажки.

Бунин уносил мои рукописи к себе в комнату, а затем через некоторое время возвращался с ними обратно на террасу, говоря: Кое-что есть, но надо работать и работать. Дома я внимательно изучал следы, оставленные его карандашом или ногтем: Утром нельзя было являться, так как он работал.

Я приезжал из города после обеда, перед вечером. А иногда, если у меня не было марок на трамвай, то приходил пешком, отмахав по пыльной Большефонтанской дороге верст пятнадцать вдоль дач, маяков, станций, время от времени останавливаясь и любуясь открытым морем с белоснежными барашками волн, откуда дул такой чистый и такой широкий ветер!

С упорством маньяка я думал о Бунине, о его новых стихах и прозе, привезенных из Советской России, из таинственной революционной Москвы. Каждый его стих вызывал ряд дорогих для всякого русского человека ассоциаций.

В этом месте мне всегда приходило на память пушкинское: И все же это было оригинальное, чисто бунинское: А в ночь, меж белых их разводов, взойдут огни небесных сводов, заблещет звездный щит Стожар — в тот час, когда среди молчанья морозный светится пожар, Расцвет Полярного Сиянья! Тогда это мне чрезвычайно нравилось. Теперь же представляется манерным.

Но все равно — стихи были прекрасны. В первых своих книгах Бунин еще находился в плену традиционно-народнических представлений о своей родине как о стране нищей, смиренной, убогой.

Но этот крест, но этот ковшик белый… Смиренные, родимые черты! Эти стихи Бунин написал, кажется, в шестнадцатом году, пророчески ощущая приближение страшной для него революции, с которой не мог примириться до самой своей смерти. Но я не признаю этой самоцензуры. Что написано — написано. Достаточно перечислить одни лишь названия бунинских стихотворений того времени: Ты крылья рыже-золотые в священном трепете простер. До сих пор меня тягостно волнуют косноязычные строчки Бунина того периода: Давай, мужик, лицо умыть, сапог обуть, кафтан надеть, веди меня, вали под нож в единый мах — не то держись: Дай опору вере и укрепи мя на борьбу!

Между тем жизнь шла своим чередом, и временами даже начинало казаться, что ничего особенного не произошло: